Вниманию благотворителей!

 

 

 

 

К 250‑летию со дня рождения батюшки Серафима, Саровского чудотворца, готовится переиздание книги «Новые чудеса преподобного Серафима Саровского».

Впервые эта книжка (в ней 160 страниц) вышла в 2001 году. С тех пор только в Москве разошлось более 10 тысяч экземпляров. В книге представлены рас­сказы иеромонаха Анатолия (Берестова) — настоятеля московского храма во имя преподобного Серафима, иерея Владимира Забродина, служащего в Свято‑Троицком‑Серафимо‑Дивеевском монастыре, сестер этой знаменитой обители, экскурсовода паломнической службы общества «Радонеж», студентки Свято‑Тихоновского богословского института, многочисленных паломников, а также жителей Дивеева.

Автор брошюры, собравший и записавший свидетельства о новых чудесах ба­тюшки Серафима, журналист Александр Владимирович Кобец, в первой половине 1990‑х годов публиковал в различных изданиях материалы о возрождении Православия в России. Позже по милости Божией оказался в храме, был алтарником, церковным сторожем, читал и пел на клиросе.

Предисловие к этому изданию написал известный московский священник, протоиерей Михаил Труханов, автор нескольких книг.

Нынешний тираж книги «Новые чудеса преподобного Серафима Саровского» предполагается издать в количестве 10 тысяч экземпляров и распространять их как в Московском, так и других регионах России. Для финансирования этого проекта приглашаются благотворители. Имена добровольных жертвователей, внесших для издания от 200 у.е., будут опубликованы на 3‑й странице обложки книги.

С предложениями обращаться по адресу: stakheeva@mail.ru

Вам ответит автор книги, журналист Александр Кобец.

Представление о книге может дать одна из девяти ее глав, публикуемая ниже.

 

 

 

Вспоминая рассказ ди­ве­ев­ской мо­на­хи­ни Люд­ми­лы об исцелении преподобным Серафимом одной из насельниц Покровского скита от зуб­ной бо­ли, я не раз сокрушался о том, что не смог повидаться с этой послушницей, сподобившейся чудесного по­сещения «оттуда». И вот совершенно неожидан­но, вдали от Дивеева, случай (а вернее сказать — Господь Бог) при­вел по­зна­ко­мить­ся с этой юной, очень жизнерадостной девушкой, совершенно не похожей на изможденную аскезой подвижницу (а именно такой представлялась мне сестра, «за­служившая» столь дивную милость святого старца). Встретились мы в Москве, где она живет в на­стоя­щее вре­мя в одном из женских монастырей.

Тать­я­на Бар­тыш по­па­ла в Се­ра­фи­мо‑Ди­ве­ев­ский мо­на­стырь со­всем ре­бен­ком, де­воч­кой две­на­дца­ти лет, и про­ве­ла в оби­те­ли че­ты­ре го­да. Прие­ха­ла она ту­да из ук­ра­ин­ско­го го­ро­да Тру­ска­вец. Впервые — в один­на­дца­ти­лет­нем воз­рас­те, с ма­мой, ко­то­рая хо­те­ла, что­бы дочь вос­пи­ты­ва­лась при мо­на­сты­ре. В то вре­мя оби­тель толь­ко на­чи­на­ла воз­ро­ж­дать­ся; на­сель­ни­цы день‑день­ской про­во­ди­ли в тру­дах, ка­кие бы­ли под си­лу раз­ве что креп­ким му­жич­кам. И Та­ню увез­ли до­мой.

Но че­рез пол­го­да, ко­гда у сес­тер поя­ви­лась игу­ме­ния и мо­на­стыр­ская жизнь ста­ла ма­ло‑по­ма­лу на­ла­жи­вать­ся, се­мей­ст­во Бар­тыш вновь, уже в пол­ном со­ста­ве, прие­ха­ло в Ди­вее­во. К то­му вре­ме­ни здесь воз­ник­ла идея соз­дать при­ют с вос­крес­ной шко­лой для ма­ло­лет­них вос­пи­тан­ниц. Ма­туш­ка игу­ме­ния бла­го­сло­ви­ла не­сколь­ких де­во­чек, в том чис­ле Тать­я­ну, ос­тать­ся в оби­те­ли на три лет­них ме­ся­ца.

Од­на­ко к осе­ни при­ют ор­га­ни­зо­вать не уда­лось. И поч­ти все де­воч­ки разъ­е­ха­лись. Но чет­ве­ро всё же ос­та­лись, и сре­ди них — Та­ня. Год она про­ве­ла в Ди­вее­ве. А за­тем — три года в По­кров­ском ски­ту, в се­ле Ка­нер­га. Вме­сте со взрос­лы­ми на­сель­ни­ца­ми де­воч­ки про­хо­ди­ли все об­щие по­слу­ша­ния. Уби­ра­ли снег, мы­ли по­лы и по­су­ду, раз­гру­жа­ли с ма­шин про­дук­ты, за­го­тав­ли­ва­ли се­но… Тать­я­не до­ве­лось по­тру­дить­ся в тра­пез­ной, про­сфор­не, петь и чи­тать на кли­ро­се. В По­кров­ском ски­ту она не­сла по­слу­ша­ние цер­ков­ни­цы.

Ко­гда Тать­я­не ис­пол­ни­лось пят­на­дцать лет, ма­туш­ка Сер­гия, игу­ме­ния Се­ра­фи­мо‑Ди­ве­ев­ско­го мо­на­сты­ря, бла­го­сло­ви­ла ее вре­мен­но ос­та­вить оби­тель — для по­лу­че­ния сред­не­го об­ра­зо­ва­ния и ос­вое­ния ка­кой‑ни­будь спе­ци­аль­но­сти, ре­мес­ла. (К мо­мен­ту пе­ре­ез­да в Ди­вее­во Т. Бар­тыш ус­пе­ла окон­чить толь­ко пять клас­сов на­чаль­ной шко­лы.) По­сколь­ку она не­пло­хо пе­ла, ей со­ве­то­ва­ли по­сту­пать на ре­гент­ское от­де­ле­ние при ка­ком‑ни­будь ду­хов­ном учи­ли­ще.

— Ма­туш­ка игу­ме­ния мне ска­за­ла: «Вот, во Вла­ди­ми­ре хо­ро­шая ре­гент­ская шко­ла, ез­жай ту­да», — рас­ска­зы­ва­ет Тать­я­на. — Но мои ро­ди­те­ли на­ме­ре­ва­лись за­брать ме­ня до­мой, в Тру­ска­вец, что­бы я сна­ча­ла окон­чи­ла шко­лу. Че­ст­но го­во­ря, ме­ня это не уст­раи­ва­­ло. Я уже при­вык­ла чи­тать, пи­сать, го­во­рить по‑рус­­ски, и сно­ва воз­вра­щать­ся к ук­ра­ин­ской мо­ве, пе­ре­учи­вать­ся, мне не хо­те­лось.

И вот, ко­гда па­па прие­хал в Ди­вее­во, что­бы от­вез­ти ме­ня до­мой, я по­шла в храм, к ба­тюш­ке Се­ра­фи­му и ска­за­ла: «Ба­тюш­ка, я хо­чу быть в мо­на­сты­ре, в Мо­ск­ве».

До­мой мы еха­ли че­рез Мо­ск­ву. А там у ме­ня бы­ла зна­ко­мая, быв­шая ди­ве­ев­ская по­слуш­ни­ца. Зво­ню ей по те­ле­фо­ну. Она мне го­во­рит:

— Я здесь в По­кров­ском жен­ском мо­на­сты­ре. При­ез­жай в гос­ти!

— Да я то­ро­п­люсь, — от­ве­чаю. — Мы се­го­дня уез­жа­ем на Ук­раи­ну.

Но она ме­ня все‑та­ки уго­во­ри­ла за­ехать, хоть на ми­нут­ку. Я за­еха­ла, и — ос­та­лась там на три го­да. Всё уст­рои­лось как‑то са­мо со­бой. Пря­мо на­про­тив мо­на­сты­ря бы­ла шко­ла, в ко­то­рой я мог­ла учить­ся. Мне пред­ло­жи­ли петь на кли­ро­се. В об­щем, па­па по­ехал до­мой один. А я че­рез не­ко­то­рое вре­мя ста­ла ря­со­фор­ной по­слуш­ни­цей…

 

Но это про­изош­ло спус­тя не­сколь­ко лет по­сле по­яв­ле­ния ма­лень­кой Та­ни в Ди­вее­ве. Ка­жет­ся, это бы­ло так дав­но! Од­на­ко, как всё хо­ро­шо пом­нит­ся… То­гда, в пер­вые го­ды пре­бы­ва­ния в Се­ра­фи­мо‑Ди­ве­ев­ской оби­те­ли, Тать­я­на не­ко­то­рое вре­мя жи­ла ря­дом с из­вест­ной ди­ве­ев­ской схи­мо­на­хи­ней, ны­не по­кой­ной ма­туш­кой Мар­га­ри­той (Лахтионовой). Та раз­го­ва­ри­ва­ла с ба­тюш­кой Се­ра­фи­мом так, буд­то он по­сто­ян­но не­ви­ди­мо при­сут­ст­во­вал ря­дом. Та­кая при­выч­ка у нее вы­ра­бо­та­лась с мо­ло­до­сти, по­сле од­но­го слу­чая. Ма­туш­ка Мар­га­ри­та при­шла в мо­на­стырь, ко­гда ей бы­ло лет 17–18. То­гда в Се­ра­фи­мо‑Ди­ве­ев­ской оби­те­ли на­счи­ты­ва­лось бо­лее ты­ся­чи мо­на­хинь. Ус­тав мо­на­стыр­ской жиз­ни был дос­та­точ­но стро­­гим. За лю­бую про­вин­ность из оби­те­ли мог­ли вы­гнать. Од­ним из пер­вых по­слу­ша­ний бу­ду­щей схи­мо­на­хи­ни бы­ла ра­бо­та в ко­ров­ни­ке. Как‑то ле­том, ко­гда она пас­ла ста­до, од­ной из ко­ров взду­ма­лось по­бро­дить в оди­но­че­ст­ве. Де­вуш­ка по­спе­ши­ла вер­нуть ее в ста­до, но ко­ро­ва за­уп­ря­ми­лась и по­тру­си­ла в дру­гую сто­ро­ну. Без­ус­пеш­ная по­го­ня про­дол­жа­лась до­воль­но дол­го. Окон­чи­лась она тем, что ко­ро­ва вброд пе­ре­шла не­боль­шую реч­ку, а по­слуш­ни­ца, за­це­пив­шись оде­ж­дой за вет­ки кус­тар­ни­ка, без сил, чуть не пла­ча, упа­ла на дру­гом бе­ре­гу.

— Всё, ба­тюш­ка Се­ра­фим, боль­ше не мо­гу го­нять­ся за этой ко­ро­вой! — за­кри­ча­ла она. — Сам, как хо­чешь, так и ло­ви ее!

По­ка ма­туш­ка Мар­га­ри­та пла­ка­ла, ко­ро­ва вновь пе­ре­бра­лась на этот бе­рег, по­до­шла к ней, и, как бы уте­шая по­слуш­ни­цу, ста­ла ли­зать ей ще­ку сво­им го­ря­чим, шер­ша­вым язы­ком. Всю об­рат­ную до­ро­гу бег­лян­ка шла с со­кру­шен­ным ви­дом каю­щей­ся греш­­ни­цы. С тех пор ма­туш­ка Мар­га­ри­та и при­об­ре­ла на­вык жить как бы в при­сут­ст­вии пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма.

Впро­чем, это, на­вер­ное, осо­бен­ность всех ди­ве­ев­ских сес­тер. Но Тать­я­на при­вык­ла к та­ко­му взгля­ду на жизнь в мо­на­сты­ре имен­но во вре­мя об­ще­ния с по­след­ней ди­ве­ев­ской схи­мо­на­хи­ней.

Кста­ти, и ей, как не­ко­гда ма­туш­ке Мар­га­ри­те, до­ве­лось «по­кру­тить ко­ро­вам хво­сты». И тоже — в са­мом на­ча­ле мо­на­стыр­ской жиз­ни.

— Бы­ло мне то­гда лет 12–13, — рас­ска­зы­ва­ет Тать­я­на. — В то вре­мя ме­ня не­ред­ко одо­ле­ва­ло уны­ние. Си­жу я как‑то в ко­ров­ни­ке… И вот приходит мне на ум: «На­до же! Ро­ди­те­ли мои да­ле­ко… Мама на Ук­раи­не, папа — в Гре­ции, а я тут со­всем од­на, ни­ко­му не нуж­на. Ни­кто ко мне не при­ез­жа­ет, в гос­ти не при­хо­дит. И слад­ко­го у ме­ня ни­че­го нет, ни яб­ло­ка, ни кон­фе­ты… Хоть бы раз кто‑ни­будь апель­син при­нес в гос­ти­нец, так нет же! Ну, раз так, мне то­же ни­кто не ну­жен! Всё, ба­тюш­ка Се­ра­фим, я се­го­дня же за­кан­чи­ваю ра­бо­тать и ухо­жу в лес!».

Со­бра­лась, зна­чит, стать от­шель­ни­цей, под­виж­ни­чать. Эти мыс­ли при­хо­ди­ли ко мне уже це­лую не­де­лю. Но окон­ча­тель­но со­бра­лась уй­ти имен­но в этот день. Вре­мя бы­ло по­сле­обе­ден­ное, где‑то ча­са три. Ну, ду­маю, по­сле ужи­на уй­ду. При­хо­дит ве­чер. Ча­сов в шесть, по­сле тра­пе­зы, за мной при­бе­га­ют: «Ой, Та­ня, ско­рей бе­ги, к те­бе гос­ти!».

Ока­зы­ва­ет­ся, прие­ха­ли па­па и Ро­ман, мой брат. При­вез­ли из Гре­ции ящик апель­си­нов. Па­па ни­ко­гда ни­че­го та­ко­го не при­во­зил, а тут… Он вер­нул­ся из ко­ман­ди­ров­ки за не­де­лю до это­го. И ма­ма ему сра­зу ска­за­ла, что­бы он по­ехал ко мне. Это бы­ло, на­вер­ное, как раз в тот мо­мент, ко­гда ме­ня ста­ло одо­ле­вать уны­ние. Рань­ше па­па о сво­ем при­ез­де все­гда пре­ду­пре­ж­дал, а в этот раз пря­мо как с не­ба сва­лил­ся. И ос­та­вал­ся в Дивееве це­лых со­рок дней! Вот так ба­тюш­ка Се­ра­фим за­бо­тит­ся о ди­ве­ев­ских се­ст­рах.

 

Пре­по­доб­ный Серафим — пас­тырь до­б­рей­ший; па­­сет сво­их ди­ве­ев­ских ове­чек бе­реж­но, стре­мит­ся ка­ж­дую из них со­хра­нить для Цар­ст­вия Не­бес­но­го. Да­же тех, кто чем‑ли­бо про­ви­нил­ся и вы­звал не­удо­воль­ст­вие ма­туш­ки игу­ме­нии. Слу­ча­лись здесь, к при­ме­ру, та­кие про­ис­ше­ст­вия: од­на по­слуш­ни­ца не­ча­ян­но со­жгла ба­ню. А дру­гая, въез­жая на ма­ши­не в га­раж, раз­би­ла ав­то­мо­биль. Та­кие ве­щи в мо­на­сты­ре обыч­но не про­ща­ют­ся. Са­ма ма­туш­ка игу­ме­ния в та­ких слу­ча­ях го­во­рит: «Со­би­рай ве­щи, уез­жай».

Но, как правило, в Дивееве до этого не доходит. Ви­нов­ни­ца про­ис­ше­ст­вия идет к мо­щам пре­по­доб­но­го, про­сит: «Про­сти, ба­тюш­ка Се­ра­фим, это боль­ше не по­вто­рит­ся!». И смот­ришь, мать игу­ме­ния ни с то­го, ни с се­го, свое ре­ше­ние от­ме­ня­ет.

А еще бы­ва­ло так, что слу­чай­ная сви­де­тель­ни­ца чу­жой про­вин­но­сти слов­но за­бы­ва­ла о про­ис­шед­шем на ее гла­зах. Од­на­ж­ды та­кая ис­то­рия слу­чи­лась с са­мой Тать­я­ной.

— Ба­тюш­ка Се­ра­фим от­но­сит­ся к ди­ве­ев­ским се­ст­рам с ве­ли­ким тер­пе­ни­ем и снис­хо­ди­тель­но­стью. Все­гда нас про­ща­ет. По­мо­лишь­ся ему, он и по­кры­ва­ет твой грех. Я в дет­ст­ве очень шкод­ли­вая бы­ла, не­по­сед­ли­вая. Бы­ва­ло, на од­ной и той же сла­бо­сти раз де­сять за не­де­лю спо­ты­ка­лась. Страш­но: ес­ли узнают — вы­го­нят. Вот и бе­жишь к ба­тюш­ке: «Ба­тюш­ка Се­ра­фим, про­сти, боль­ше не бу­ду, че­ст­но!». И он уст­раи­ва­ет так, что о твоих проделках никто не догадывается. Ну, а безнаказанность к чему приводит? Че­рез не­ко­то­рое время — опять в тот же са­мый грех впа­да­ешь. И сно­ва про­сишь у ба­тюш­ки про­ще­ния. На­ко­нец, и его дол­го­тер­пе­нию при­хо­дит ко­нец…

У нас в скиту бы­ла од­на се­ст­ра, уже по­жи­лая, но из новоначальных. Строгая — ужас! На ве­чер­ней тра­пе­зе, при всех, она не­ред­ко рас­ска­зы­ва­ла скитоначальнице о чу­жих про­ступ­ках. И ма­туш­ка очень час­то при­слу­ши­ва­лась к ее мне­нию, со­гла­ша­лась с до­во­да­ми этой се­ст­ры. Ви­нов­ных по­сле таких «док­ла­дов» по­рой из скита выпроваживали­.

И вот од­на­ж­ды эта се­ст­ра за­сту­ка­ла ме­ня «на мес­те пре­сту­п­ле­ния». И мо­мен­таль­но, очень точ­но вы­чис­ли­ла все мои пре­ды­ду­щие ана­ло­гич­ные пре­гре­ше­ния. «Ага, — го­во­рит, — а вон тот случай — то­же тво­их рук де­ло? И на про­шлой не­де­ле, и то­гда‑то — то­же ты на­тво­ри­ла?».

Ну, ду­маю, всё, те­перь точ­но вы­ле­чу из мо­на­сты­ря. Доп­ры­га­лась. Обид­но ста­ло до слез. «Вот так вот, ба­тюш­ка Се­ра­фим, да? Те­перь всё от­кро­ет­ся?» — ду­маю.

И вдруг эта се­ст­ра слов­но за­бы­ва­ет о том, что ви­де­ла. Ни ве­че­ром, на тра­пе­зе, ни поз­же, ме­ня ни­кто не ру­га­ет. Ду­мая, что она ре­ши­ла ме­ня не вы­да­вать, под­хо­жу к ней и про­шу про­ще­ния. Она не­при­твор­но удив­ля­ет­ся, спрашивает — за что? «Ну, за вче­раш­нее», — на­по­ми­наю я. Она еще боль­ше удив­ля­ет­ся, на­чи­на­ет до­пы­ты­вать­ся, что я на­тво­ри­ла. Ну, я, по­нят­ное де­ло, сра­зу язык при­ку­сы­ваю. Бе­гу бла­го­да­рить ба­тюш­ку. И по­сле это­го уро­ка, ко­неч­но же, боль­ше к ста­ро­му не воз­вра­ща­юсь.

По сло­вам Тать­я­ны, в Ди­вее­ве и скитах обители пре­по­доб­ный Се­ра­фим слы­шит бу­к­валь­но ка­ж­дый вздох сво­их «си­ро­ток».

— Ба­тюш­ка хоть и не­ви­дим, но все­гда ря­дом, — го­во­рит она. — Это чув­ст­ву­ешь, зна­ешь. В лю­бой ме­ло­чи, по лю­бо­му поводу — об­ра­ща­ешь­ся к не­му. До­пус­тим, в тра­пез­ной кон­ча­ет­ся шам­пунь для мы­тья по­су­ды. Го­ра гряз­ных та­ре­лок рас­тет, а мыть их не­чем. «Ну, ба­тюш­ка Се­ра­фим, что де­лать? Бу­дем за­рас­тать гря­зью. Пусть се­ст­ры те­перь из гряз­ной по­су­ды по­ку­ша­ют». Толь­ко так по­ду­ма­ешь, глядь — в дверь сту­чат, не­сут всё, что нуж­но.

У нас в Ка­нер­ге у од­ной се­ст­ры, то­же Тать­я­ной зо­вут, был та­кой слу­чай. Она не­сла по­слу­ша­ние в тра­пез­ной. Там во­до­про­во­да нет, по­су­ду мо­ют в та­зи­ке, гор­чи­цей. Вот гор­чи­ца кон­чи­лась, ни­че­го дру­го­го из мою­щих средств то­же не ос­та­лось. Время — что‑то око­ло по­лу­но­чи. Тать­я­на ду­ма­ла, ду­ма­ла, да и го­во­рит:

— Всё, ба­тюш­ка Се­ра­фим, я так боль­ше не мо­гу. То­го нет, это­го нет. Пусть зав­тра при­хо­дят, что хо­тят, то и де­ла­ют, хоть из гряз­ных та­ре­лок едят!

По­вер­ну­лась и — уш­ла. Че­рез ка­кое‑то вре­мя, уж со­всем ночь бы­ла, при­ез­жа­ют па­лом­ни­ки из Мо­ск­вы. Из­ви­ни­те, го­во­рят; мы так не­ожи­дан­но со­бра­лись в эту по­езд­ку, что не ус­пе­ли вам гос­тин­цев ку­пить. Поч­ти ни­че­го не при­вез­ли; вот толь­ко мою­щее сред­ст­во для по­су­ды… И да­ют па­кет с шам­пу­нем. Пред­став­ляе­те? Из са­мой Мо­ск­вы дос­та­ви­ли бы­то­вую хи­мию, причем — в са­мый нуж­ный мо­мент. Раз­ве не чу­до?!

И та­кие ма­лень­кие, не­за­мет­ные, не­бро­ские чу­де­са слу­ча­ют­ся там ка­ж­дый день.

Од­на­ж­ды ле­том мы ук­ла­ды­ва­ли се­но. Я так ус­та­ла! К обе­ду уже два­дцать по­тов со­шло; вы­би­лась из сил, хоть бро­сай ви­лы и са­ма, как сноп, ва­лись. А тут еще два трак­то­ра ве­зут но­вые го­ры се­на! Ну, я за­роп­та­ла. Всё, го­во­рю, боль­ше не мо­гу! Ты, ба­тюш­ка Се­ра­фим, как хо­чешь, а я боль­ше ра­бо­тать не бу­ду! Устала — ужас как!

Тут вдруг ме­ня зо­вут, го­во­рят, что ма­туш­ка Гав­рии­ла (стар­шая ски­та) ве­ле­ла к ней сроч­но явить­ся. Ну, я при­хо­жу к ней, а она мне по­ка­зы­ва­ет на по­стель и стро­го так го­во­рит: — Та­ня, ты по­че­му ут­ром так пло­хо кро­вать за­пра­ви­ла? Ну‑ка, да­вай, пе­ре­сти­лай.

Ну, это де­ло для ме­ня, по­сле се­на, по­ка­за­лось са­мым при­ят­ным на све­те! Толь­ко я с по­сте­лью за­кон­чи­ла, ма­туш­ка мне но­вую ра­бо­ту дает — со сто­ла уб­рать, кле­ен­ку вы­те­реть. Так до ужи­на я и не вы­бра­лась из оби­те­ли.

С этим се­ном нам при­шлось по­ма­ять­ся. Но все­гда, как толь­ко ка­за­лось, что сил боль­ше нет, обя­за­тель­но что‑то про­ис­хо­ди­ло: или по­зо­вут к матушке Гаврииле, или от­пра­вят ку­да‑ни­будь, или — просто пойдешь, по­пьешь водички… И, смотришь, опять можно за вилы браться.

У ме­ня так и в тра­пез­ной слу­ча­лось не раз. По­слу­ша­ние тра­пез­ни­ка (что‑то вро­де офи­ци­ан­та) счи­та­ет­ся од­ним из са­мых труд­ных. Од­на­ж­ды вы­дал­ся день, ко­гда ра­бо­ты бы­ло осо­бен­но мно­го. Ус­та­ла я — уф‑ф‑ф! А там, в тра­пез­ной, ви­сит ико­на пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма. Вот я с та­рел­ка­ми иду ми­мо, и вдруг — так тя­же­ло мне ста­ло! Ос­та­но­ви­лась я и в серд­цах го­во­рю: «Ну, ба­тюш­ка Се­ра­фим, всё! Ты тут как зна­ешь, а я боль­ше не мо­гу. Вот та­рел­ки, что хо­чешь де­лай со мной! Пусть вы­го­ня­ют ме­ня, пусть что угод­но де­ла­ют, а я по­шла».

Та­рел­ки на стол грох­ну­ла, по­вер­ну­лась к две­ри, но еще и трех ша­гов не сде­ла­ла, как вхо­дит в тра­пез­ную ма­туш­ка Зоя и ве­лит мне со­би­рать­ся. Мол, на­ме­ча­ет­ся ку­да‑то по­езд­ка. А я очень лю­би­ла пу­те­ше­ст­во­вать! Я ей го­во­рю: «Ма­туш­ка, я та­рел­ки раз­би­ла!». А она мне, в от­вет, ус­по­каи­ваю­ще: «Ну, ни­че­го…».

В дру­гой раз я опять не вы­дер­жа­ла, сно­ва ста­ла роп­тать, скан­да­лить, с ба­тюш­кой Се­ра­фи­мом в том же ду­хе раз­го­ва­ри­вать. Не ус­пе­ла свои жа­ло­бы до кон­ца вы­ло­жить, как ме­ня зо­вут к ма­туш­ке Гав­рии­ле. При­хо­жу; она хо­те­ла что‑то ска­зать, мо­жет, ка­кое‑ни­будь но­вое по­слу­ша­ние дать, но по­смот­ре­ла на ме­ня и спра­ши­ва­ет:

— Ты что та­кая блед­ная?

— Ус­та­ла, — от­ве­чаю.

— Ну, то­гда ло­жись от­ды­хать…

Уди­ви­тель­ный слу­чай, о ко­то­ром уже упо­ми­на­ла в на­ча­ле на­ше­го повествования мо­на­хи­ня Люд­ми­ла, произошел с Татьяной также в Покровском скиту. Бы­ло ей тогда все­го три­на­дцать лет.

В тот ве­чер у нее силь­но раз­бо­лел­ся зуб. Две стар­шие се­ст­ры, ко­то­рым она по­мо­га­ла уби­рать в хра­ме, по­жу­ри­ли ее: что, мол, хны­чешь? За­кон­чив ра­бо­ту, она по­шла к ал­та­рю. Зуб­ная боль всё не от­пус­ка­ла. Бы­ло до­сад­но до слез. Ка­жет­ся, она по­мо­ли­лась, по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке Се­ра­фи­му. Сколь­ко вре­ме­ни про­сто­яла воз­ле ал­та­ря? Ка­жет­ся, не­дол­го. Толь­ко слы­шит ша­ги. Под­хо­дит к ней кто‑то, при­ка­са­ет­ся к ще­ке и лас­ко­во го­во­рит: «Боль­ше зу­бик бо­леть не бу­дет». И сно­ва ухо­дит в ал­тарь, плот­но за­тво­ряя за со­бою дверь. До это­го с две­рью спра­вить­ся бы­ло не­воз­мож­но. Ви­ди­мо, из‑за пе­ре­ко­са она ни­ко­гда плот­но не за­кры­ва­лась. Это мож­но бы­ло сде­лать, толь­ко за­пе­рев ее на ключ. А тут — она лег­ко за­кры­лась. И с тех пор уже все­гда за­кры­ва­лась без тру­да.

Боль стих­ла, и Тать­я­на вме­сте с дру­ги­ми се­ст­ра­ми по­шла в тра­пез­ную. Обыч­но она пи­ла чай неслад­ким, а тут вдруг по­тя­ну­лась за кон­фе­та­ми. Взя­ла од­ну, дру­гую…

— Го­во­рит, что у нее зу­бы бо­лят, а са­ма кон­фе­ты ест, — улыб­ну­лась од­на из сес­тер.

— Уже не бо­лят, — от­ве­ти­ла де­вуш­ка и рас­ска­за­ла о том, что про­изош­ло в хра­ме.

В По­кров­ском ски­ту Тать­я­на од­но вре­мя бы­ла цер­ков­ни­цей. Ут­ром, рань­ше всех, она при­хо­ди­ла в храм, про­вет­ри­ва­ла его, раз­жи­га­ла ка­диль­ни­цу, оп­рав­ля­ла фи­тиль­ки у лам­пад, про­ти­ра­ла ико­ны. Цер­ковь в Ка­нер­ге де­ре­вян­ная. Аку­сти­ка в ней очень хо­ро­шая. Так вот, поч­ти все­гда Та­не при­хо­ди­лось слы­шать ка­кие‑то зву­ки, ко­то­рые сму­ща­ли ее. То ша­ги раз­да­ют­ся на­вер­ху, на кли­ро­се, то по­каш­ли­ва­ние. Буд­то в пус­том хра­ме, кро­ме нее, на­хо­дил­ся кто‑то еще, не­ви­ди­мый…

Один раз, ко­гда она за­жи­га­ла фи­ти­лек в лам­па­де пе­ред об­ра­зом пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма, кто‑то бы­ст­ро сбе­жал по ле­ст­ни­це вниз… Она рас­ска­зы­ва­ла об этом се­ст­рам, но те в от­вет толь­ко по­смеи­ва­лись: что, мол, ты та­кая пуг­ли­вая? Не­ко­то­рые да­же ду­ма­ли, что она так шу­тит.

Од­на из та­ких не­до­вер­чи­вых сес­тер как‑то по­про­си­ла Та­ню по­мочь ей вы­чи­тать в хра­ме ­ве­че­рнюю службу. В то вре­мя богослуж­ения в По­кров­ском ски­ту про­хо­ди­ли толь­ко по суб­бо­там, вос­кре­се­ни­ям и боль­шим празд­ни­кам. В ос­таль­ные дни од­на из сес­тер ут­ром и ве­че­ром вы­чи­ты­ва­ла по бо­го­слу­жеб­ным кни­гам по­ло­жен­ные по ус­та­ву все­днев­ные служ­бы.

Тать­я­на и ее стар­шая под­ру­га при­шли в храм, за­те­п­ли­ли лам­па­ды, за­жгли све­чи, на­ча­ли чи­тать псал­мы и сти­хи­ры. И вдруг на­вер­ху, на кли­ро­се, пря­мо над их го­ло­ва­ми, раз­да­лось ржа­ние. Храм в Ка­нер­ге до­воль­но низ­кий и по­это­му девушки по­ду­ма­ли, что это за­ржа­ла ка­кая‑то ло­шадь на ули­це. Но по­том вспом­ни­ли, что ни­кто из ме­ст­ных жи­те­лей, соседей скита, ло­ша­дей не дер­жал. Де­ло бы­ло зи­мой, на дво­ре сто­ял позд­ний ве­чер. Кто бы мог за­ехать на ло­ша­ди в их глу­хо­мань, да еще в та­кую по­ру? Они вы­гля­ну­ли на ули­цу. Там — ни­ко­го.

На­сель­ни­цы ски­та, уз­нав­шие об этом слу­чае, при­пом­ни­ли, что дос­ки, ко­то­ры­ми был об­шит кли­рос, им дос­та­лись по­сле сно­са ста­рой сель­ской ба­ни. «Не иначе, лукавый Танюшку стращал», — решили сестры. После освящения храма мел­кие про­де­лки незримой нечисти прекратились. А над Та­ней по по­во­ду «не­ви­ди­мок» боль­ше никто не под­тру­ни­ва­л.

В Ка­нер­ге, по сло­вам Тать­я­ны, как и в Ди­вее­ве, ей не раз при­хо­ди­лось слы­шать о чу­де­сах, со­вер­шае­мых пре­по­доб­ным Се­ра­фи­мом в на­ши дни.

— Ба­тюш­ка по­сто­ян­но и неж­но за­бо­тит­ся о ка­ж­дой из сес­тер, — рас­ска­зы­ва­ет она. — Это вам лю­бая из них под­твер­дит. С ка­ж­дой, кто хоть пол­го­да про­жил в оби­те­ли, обя­за­тель­но слу­ча­лось ка­кое‑ни­будь чу­до. Ес­ли они об этом умал­чи­ва­ют, то толь­ко по сми­ре­нию.

Вот од­на из ис­то­рий, за­пом­нив­ших­ся Тать­я­не. Бы­ла в По­кров­ском ски­ту се­ст­ра по име­ни Фо­ти­ния. Она ра­бо­та­ла в швей­ной мас­тер­ской. Од­на­ж­ды зи­мой ей нуж­но бы­ло по­ехать ку­да‑то по де­лам. Шо­фе­ром вы­звал­ся быть мо­ло­дой муж­чи­на, по име­ни Ми­ха­ил. Он был со­вер­шен­но неве­рую­щим че­ло­ве­ком. Поя­вил­ся в ски­ту вме­сте с при­яте­ля­ми. Они прие­ха­ли все­го на па­ру не­дель, захотели по­мочь мо­на­хи­ням по­ хозяйству.

До­ро­га, по ко­то­рой отправились в путь на стареньком «каблучке» Фотиния и Михаил, бы­ла за­сне­же­на. По обе­им ее сто­ро­нам бы­ли глу­бо­кие, об­ры­ви­стые кю­ве­ты. При­мер­но в пяти ки­ло­мет­рах от ски­та, воз­ле бли­жай­шей де­рев­ни, име­лась раз­вил­ка с очень опас­ным по­во­ро­том. Шо­фер до­ро­гу знал пло­хо, и ко­гда Фо­ти­ния, спо­хва­тив­шись, уже на са­мом пе­ре­кре­ст­ке не­ожи­дан­но ска­за­ла: «Вот здесь по­во­рот», он очень рез­ко вы­вер­нул руль. И ма­ши­ну за­не­сло.

Ко­гда «каблучок» ста­л за­ва­ли­вать­ся на бок, Фо­ти­ния ус­пе­ла мыс­лен­но про­из­не­сти: «Ба­тюш­ка Се­ра­фим, по­мо­ги!».

Их автомобиль три­ж­ды пе­ре­вер­нул­ся и встал на ко­ле­са, как ни в чем не бы­ва­ло. И Фо­ти­ния, и шо­фер ос­та­лись це­лы‑не­вре­ди­мы; поч­ти не по­мя­лась и ма­ши­на. В са­ло­не они вез­ли боль­шой ме­тал­ли­че­ский под­свеч­ник, ко­то­рый во вре­мя ку­выр­ков мог за­про­сто раз­дро­бить им кос­ти и уж совершенно обязан был вдре­без­ги раз­нес­ти все стек­ла. Ни­че­го это­го не слу­чи­лось. Да и сам под­свеч­ник по­сле ава­рии ока­зал­ся без ма­лей­ших по­вре­ж­де­ний.

Фо­ти­ния рас­ска­за­ла Ми­хаи­лу (а по­том и се­ст­рам), ка­ким об­ра­зом им уда­лось спа­стись. Объ­яс­ни­ла, кто такой ба­тюш­ка Се­ра­фим. Шо­фер от­нес­ся к ее сло­вам с пол­ным до­ве­ри­ем; он и сам пре­крас­но по­ни­мал, что уце­леть им уда­лось толь­ко чу­дом.

Это про­ис­ше­ст­вие так оше­ло­ми­ло, по­тряс­ло его, что он ре­шил по­ра­бо­тать в ски­ту еще. Его дру­зья вер­ну­лись в род­ной Вол­го­град, а он ос­тал­ся. Так и про­жил в Ка­нер­ге це­лый год. За это вре­мя он очень из­ме­нил­ся, стал ве­рую­щим че­ло­ве­ком.

Ме­ся­ца два спус­тя по­сле па­мят­ной по­езд­ки с Фо­ти­ни­ей Ми­хаи­лу при­шлось вме­сте с дру­гой ино­ки­ней По­кров­ско­го ски­та ез­дить ку­да‑то за пше­ни­цей. Те­перь он управ­лял гру­зо­ви­ком. На об­рат­ном пу­ти, ко­гда ку­зов «Зи­Ла» был по­лон зер­на, они по­па­ли в не­при­ят­ную си­туа­цию. До­ро­га, по ко­то­рой они еха­ли, бы­ла очень уз­кой. По обе­им ее сторонам — всё те же глу­бо­кие кю­ве­ты. И вот на уча­ст­ке пу­ти, где двум ма­ши­нам разъ­е­хать­ся бы­ло прак­ти­че­ски не­воз­мож­но, на­встре­чу им, от­ку­да ни возь­мись, вы­ру­лил ко­лес­ный трак­тор с под­ве­шен­ным впе­ре­ди ков­шом. Слов­но не за­ме­чая «Зи­Ла», он мед­лен­но и не­от­вра­ти­мо над­ви­гал­ся пря­мо на них. При этом по­че­му‑то вы­пи­сы­вал зиг­за­ги, буд­то на­ме­ре­вал­ся лишить их и малейшей возможности про­ско­чить по краю обо­чи­ны ми­мо. Ко­гда трак­тор при­бли­зил­ся, они уви­де­ли, что его во­ди­тель спит, уро­нив го­ло­ву на руль.

Ми­ха­ил при­нял­ся сиг­на­лить, но трак­то­рист ни­как не реа­ги­ро­вал, про­дол­жал спать. Свер­нуть в кю­вет бы­ло нель­зя, ма­ши­на мог­ла пе­ре­вер­нуть­ся или увяз­нуть в глу­бо­ких суг­ро­бах. И зер­но из ку­зо­ва при рез­ком кре­не на­вер­ня­ка по­сы­па­лось бы на снег. Дать зад­ний ход? По уз­кой, пет­ляю­щей до­ро­ге ехать та­ким спо­со­бом Ми­ха­ил не ри­ск­нул.

Ко все­му про­че­му, ле­вая дверь в ка­би­не гру­зо­ви­ка дав­но за­кли­ни­ла и не от­кры­ва­лась. Из‑за это­го Ми­ха­ил не мог да­же вы­ско­чить из ка­би­ны, по­сколь­ку у пра­вой двер­цы за­сты­ла рас­те­ряв­шая­ся ино­ки­ня. И то­гда он от­ча­ян­но взмо­лил­ся:

— Ба­тюш­ка Се­ра­фим, спа­си нас!

В сле­дую­щее мгно­ве­ние ковш трак­то­ра вон­зил­ся в ка­би­ну. Ло­бо­вое стек­ло «Зи­Ла» от уда­ра рас­сы­па­лось в мел­кие крош­ки; Ми­хаи­ла и ино­ки­ню, ус­пев­шую в по­след­ний мо­мент вы­прыг­нуть на зем­лю, ока­ти­ло стек­лян­ным до­ж­дем. А сталь­ные зу­бья ков­ша, про­по­ров ме­тал­ли­че­скую об­шив­ку ка­би­ны, за­мер­ли, ут­кнув­шись в ку­зов гру­зо­ви­ка, впри­тык к пра­во­му бо­ку Ми­хаи­ла. Ка­кие‑ни­будь два­дцать сан­ти­мет­ров ле­вее, бли­же к ру­лю, и шо­фер на­вер­ня­ка был бы раз­ре­зан по­по­лам…

Ви­нов­ник ава­рии, трак­то­рист, по­том то­же стал в ски­ту «сво­им че­ло­ве­ком» — вста­вил в «Зи­лок» ло­бо­вое стек­ло, при­во­зил се­ст­рам дро­ва, в об­щем, вся­че­ски ста­рал­ся за­мо­лить свой не­воль­ный грех.

— Там, в Дивееве, в мо­на­сты­ре, ду­ша при­хо­дит в та­кое со­стоя­ние, что на­чи­на­ешь чув­ст­во­вать се­бя как бы не­раз­дель­ной со все­ми се­ст­ра­ми, слов­но ты и они — один че­ло­ве­чек, — го­во­рит Тать­я­на. — По­ка на­хо­дишь­ся там, это, мо­жет быть, и не очень ощу­ща­ешь. А ко­гда вы­хо­дишь от­ту­да, ду­ша сра­зу по­ни­ма­ет, че­го ли­ши­лась.

У ме­ня был та­кой слу­чай. По­на­ча­лу я не­ред­ко тос­ко­ва­ла по род­ным, хо­те­ла съез­дить до­мой. А в Дивееве ни­ка­ких от­пус­ков не по­ла­га­ет­ся. Как при­шла, так и си­ди там без­вы­ход­но, до са­мой смер­ти. Все зна­ют, что к ма­туш­ке игу­ме­нии под­хо­дить с та­ки­ми прось­ба­ми без­по­лез­но, ска­жет: «Ес­ли хо­чешь, ез­жай, но на­все­гда». Мо­гут от­пус­тить до­мой толь­ко в слу­чае, ес­ли кто‑то из род­ных тя­же­ло за­бо­ле­ет или ум­рет.

И вот од­на­ж­ды, ко­гда тер­петь ста­ло не­вмо­го­ту, я по­шла к мо­щам ба­тюш­ки Се­ра­фи­ма, и го­во­рю: — Ба­тюш­ка Се­ра­фим, я хо­чу до­мой! Толь­ко не­на­дол­го! Вот так — съез­дить и вер­нуть­ся.

И тут при­ез­жа­ет моя ма­ма. Ну, я у ма­туш­ки игу­ме­нии и спра­ши­ваю, — нель­зя ли мне съез­дить до­мой? Она от­ве­ча­ет: «Ез­жай». Се­ст­ры удивляются — рань­ше ни для ко­го та­ко­го ис­клю­че­ния не де­ла­лось. Я по­еха­ла и за­дер­жа­лась до­ма на це­лых семь ме­ся­цев. В кон­це это­го «от­пус­ка» уже и не ра­да бы­ла, что от­про­си­лась, так со­ску­чи­лась по мо­на­сты­рю! Так ме­ня ба­тюш­ка Се­ра­фим вра­зу­мил, что не обо всем мож­но про­сить. Ес­ли Бо­гу угод­но, Он обя­за­тель­но даст и так, без на­ших просьб…

 

Те­перь Тать­я­на обу­ча­ет­ся в одном из медучилищ Москвы. Волею обстоятельств ей пришлось перейти из Покровского монастыря в другой. Но по­сле окон­ча­ния уче­бы она со­би­ра­ет­ся вер­нуть­ся в род­ную оби­тель…